Тысячи пчел густой колонной по сходне, словно каждый день только этим и занимались, шли и шли в темный зев летка улья. Отбросив всю осторожность, человек снял предохранительную лицевую сетку: такими явлениями надо любоваться открытыми глазами. Даже не новичок в этом деле в пору взятка, когда перегруженные пчелы летят над самой землей, тянуть из последних сил, когда по прилетной доске они шествуют в терем, я могу, и полчаса и час лежать у летка и, забыв обо всем на свете, смотреть и смотреть на этот безмолвный и бесконечный гимн труду и прилежанию.
* Сходни —обычно фанерная, треугольной формы доска с бортиками с боковых сторон. Устанавливается суженой стороной на прилетную доску улья, широкой — на землю или подставку. При посадке роя на сходень аккуратно высыпают пчел и дымком из дымаря направляют в сторону летка.
** Лицевая сетка предохраняет лицо, голову и шею от пчелиных ужаливаний.
При работе на пасеке всякое случается. Изжалят пчелы руки так, что пальцы начинают подрагивать, как у выпивохи; или приморишься при перевозке ульев на медоносы — на ногах еле держишься, а все одно— недовольства нет. А если и появится, так только из-за того, что поздно пчеловодством занялся.
Приобщившись к жизни крылатых тружениц, по-новому начинаешь смотреть на все окружающее: на богатство лугов а, на приречную пойму...— во всем открываешь красоту родной природы. И порой кажется, если бы обладал поэтическим даром, обязательно сочинил      звонкую,      веселую      и бодрящую душу оду пчеле.
Увлекательнейшее дело — вождение пчел. Кого только нет в наших рядах: колхозники, рабочие, врачи, инженеры и даже академики. Меня лично к их числу приобщила болезнь. Давно то было. Во время боев за Сталинград. Заболело-закололо сердце. Это сейчас сердечники держат первенство среди всех болезней. А тогда голова болит — знакомо, рука там или йога — то же самое. Но чтобы сердце... Да и кто знал в двадцать с небольшим лет, призванный в армию абсолютно здоровым, где находится это сердце и как оно болит? А так начинало колоть, что дышать становилось тяжело, будто иголку вгоняли в грудь. Болезнь моя была очень сомнительной в глазах многих окружавших меня людей. Ведь появись, например, фурункул, и каждый заметит его — видно покраснение, опухоль. А сердечная боль скрыта от других.
И в батарее — только санинструктор. Его же познания в медицине часто ограничивались лишь умением посредственно наложить повязку. Поэтому и смотрели на тебя нередко как на симулянта.
Батарея часто перебазировалась с одной огневой точки на другую. А это — рытье укрытий, щелей, землянок. При любой хвори, если хочешь остаться живым, возьмешься за лопату без всяких уговоров и приказов. Да и заменить тебя просто некем. Словом, помучился...
Закончилась война. Болезнь то отступала, то снова возвращалась. Потом так скрутила, что без лекарств— ни шагу, от людей было страшно отойти.